Как читать «кортик»

Глава 10Отъезд

   Эшелон уже стоял на станции, и Миша с Генкой бегали его смотреть.   Красноармейцы строили в теплушках нары, в вагонах – стойла для лошадей, а под классным вагоном ребята высмотрели большой железный ящик.   – Смотри, Генка, как удобно, – говорил Миша, залезая в ящик. – Тут и спать можно, и что хочешь. Чего ты боишься? Всего одну ночь тебе в нем лежать. А там, пожалуйста, переходи в вагон, а я поеду в ящике.   – Тебе хорошо говорить, а как я сестренку оставлю? – хныкал Генка.   – Подумаешь, сестренку! Ей всего три года, твоей сестренке. Она и не заметит. Зато в Москву попадешь! – Миша соблазнительно причмокнул губами. – Я тебя с ребятами познакомлю. Знаешь у нас какие ребята! Славка на пианино что хочешь играет, даже в ноты не смотрит. Шурка Огуреев – артист, бороду прилепит, его и не узнаешь. В доме у нас кино, арбатский «Арс». Шикарное кино! Все картины не меньше чем в трех сериях… А не хочешь, оставайся. И цирка не увидишь, и вообще ничего. Пожалуйста, оставайся.   – Ладно, – решился Генка, – поеду.   – Вот и хорошо! – обрадовался Миша. – Из Бахмача напишешь отцу письмо. Так, мол, и так. Уехал в Москву, к тете Агриппине Тихоновне. Прошу не беспокоиться. И все в порядке.   Они пошли вдоль эшелона. На одном вагоне мелом написано: «Штаб». К стенам вагона прибиты плакаты. Миша принялся объяснять Генке, что на них нарисовано.   – Вот царь, – говорил он, – видишь: корона, мантия и нос красный. Этот, в белой рубахе, с нагайкой, – урядник. В очках и соломенной шляпе – меньшевик. А вот эта змея с тремя головами – это Деникин, Колчак и Юденич.   – А это кто? – Генка ткнул пальцем в плакат.   На нем был изображен буржуй в черном цилиндре, с отвисшим животом и хищным, крючковатым носом. Буржуй сидел на мешке с золотом. С его толстых пальцев с длинными ногтями стекала кровь.   – Это буржуй, – ответил Миша, – не видишь, что ли? На деньгах сидит. Думает, всех за деньги можно купить.   – А почему написано «Антанта»?   – Это все равно. Антанта – это союз всех буржуев мирового капитала против советской власти. Понял?   – Понял… – довольно неопределенно протянул Генка. – А почему здесь «Интернационал» написано? – Он показал на прибитый к вагону большой фанерный щит.   На щите был нарисован земной шар, опутанный цепями, и мускулистый рабочий разбивал эти цепи тяжелым молотом.   – Это Интернационал – союз всех рабочих мирового пролетариата, – ответил Миша. – Рабочий, – он показал на рисунок, – это и есть Интернационал. А цепи – Антанта. И когда цепи будут разбиты, то во всем мире будет власть рабочих и никаких буржуев больше не будет.   Наконец наступил день отъезда.   Вещи погрузили на телегу. Мама прощалась с дедушкой и бабушкой. Они стояли на крыльце, маленькие, старенькие. Дедушка – в своем потертом сюртуке, бабушка – в засаленном капоте. Она утирала слезы и плаксиво морщила лицо. Дедушка нюхал табак, улыбался влажными глазами и все время бормотал:   – Все будет хорошо… Все будет хорошо.   Миша взгромоздился на чемодан. Телега тронулась. Она громыхала по неровной мостовой, подскакивая, наклоняясь то в одну, то в другую сторону.   Когда телега свернула с Алексеевской улицы на Привокзальную, Миша оглянулся и в последний раз увидел маленький деревянный домик с зелеными ставнями и тремя вербами за оградой палисадника. Из-под его разбитой штукатурки торчали куски дранки и клочья пакли, а в середине, меж двух окон, висела круглая ржавая жестянка с надписью: «Страховое общество «Феникс». 1872 год».

Глава 30Покупка реквизита

   Они начали выбирать краски.   – Вот самые подходящие. – Шура вертел в руках коробку с карандашами. – Этот цвет называется «бордо». Бери, Мишка.   Миша опустил руку в карман и в ту же секунду с ужасом почувствовал, что кошелька в кармане нет. Все закружилось перед ним. В толпе мелькнула фигура беспризорника. Миша отчаянно крикнул и бросился вдогонку.   Беспризорник выскочил из рядов, свернул в переулок и бежал по нему, путаясь в длинном рваном пальто. Из дыр пальто торчала грязная вата, рукава волочились по земле. Он юркнул в проходной двор, но Миша не отставал от него и наконец догнал на каком-то пустыре. Он схватил его за пальто и, тяжело дыша, сказал:   – Отдай!   – Не тронь меня, я психический! – дико закричал беспризорник и выкатил белки глаз, страшные на его черном, измазанном сажей лице.   Они сцепились. Беспризорник визжал и кусался. Миша свалил его и, прижимая к земле, шарил по грязным лохмотьям, отыскивая кошелек.   Беспризорник извивался, кусал Мишину руку. Миша рванул его за рукав. Рукав оторвался от пальто, кошелек упал на землю. Миша схватил его, и страшная злоба овладела им. Сколько он трудился над созданием драмкружка, ходил, клянчил, уговаривал, отдал своего Гоголя! И этот воришка чуть не разрушил все! И ребята могли подумать, что он сам присвоил деньги… Нет! Надо ему еще наподдать!   Беспризорник лежал на земле ничком. Его грязная худая шея казалась совсем тонкой в широком воротнике мужского пальто. Из оторванного рукава неестественно торчала голая рука, грязная и исцарапанная.   Ладно. Лежачего не бьют… Миша слегка, для порядка, ткнул беспризорника ногой:   – Будешь знать, как воровать…   Беспризорник продолжал лежать на земле.   Миша отошел на несколько шагов, потом вернулся и мрачно произнес:   – Ну, вставай, довольно притворяться!   Беспризорник поднялся и сел. Всхлипывая и вытирая кулаками лицо, он бормотал:   – Справился?.. Да?..   – А ты зачем кошелек взял? Я ведь тебя не трогал.   – Иди к черту!   – Поругайся, поругайся, – сказал Миша, – вот я тебе еще добавлю!..   Но злоба прошла, и он знал, что не добавит.   Продолжая всхлипывать, беспризорник поднял оторванный рукав. Пальто его распахнулось, обнажив худенькое, с выступающими ребрами тело. Под пальто у беспризорника не было даже рубашки.   – Как же ты его пришьешь? – спросил Миша, присев на корточки и разглядывая рукав.   Беспризорник вертел рукав и угрюмо молчал.   – Знаешь что? – сказал Миша. – Пойдем к нам, моя мать зашьет.   Беспризорник недоверчиво посмотрел на него:   – Застукать хочешь…   – Вот честное слово!.. Тебя как зовут?   – Михайлой.   – Вот здорово! – Миша рассмеялся. – Меня тоже Михаилом зовут. Пойдем к нам в клуб.   – Не видал я вашего клуба!   – Ты брось, пойдем. Тебе там девочки в момент рукав пришьют.   – Не видал я ваших девчонок!   – Не хочешь в клуб – пойдем ко мне домой. Пообедаешь у нас.   – Не видал я вашего обеда!   – Вот какой упрямый! – рассердился Миша. – Пойдем, тебе говорят! – Он поднялся и потянул беспризорника за целый рукав. – Вставай!   – Пусти! – закричал беспризорник, но было уже поздно: затрещали нитки – и второй рукав очутился у Миши в руках.   – Ну вот, – смущенно пробормотал Миша, – говорил тебе: идем сразу.   – А ты собрался с силой? Да, собрался?..   Теперь на пальто у беспризорника вовсе не было рукавов, только торчали голые руки.   – Ладно, – решительно сказал Миша, – пошли ко мне! – Он взял оба рукава. – А не пойдешь – не отдам, ходи без рукавов.

Глава 70Отец

   Домой ребята вернулись поздно вечером.   Мама сидела за столом и читала книгу. Она обернулась к Мише и молча укоризненно покачала головой.   – Понимаешь, мама, – быстро заговорил Миша, – встретили в Пушкине знакомых, вот и задержались. Я там и поужинал, так что ты не беспокойся. – Он заглянул через ее плечо в книгу. – Ты что читаешь? А… «Анна Каренина»…   Она почувствовала в его голосе равнодушие и спросила:   – Тебе не нравится?   – Не особенно. Я больше «Войну и мир» люблю. – Миша сел на кровать и начал раздеваться.   – Почему?   – Почему? В «Войне и мире» герои все серьезные: Болконский, Безухов, Ростов… А здесь не поймешь, что это за люди. Стива этот – бездельник какой-то. Ему сорок лет, а он из себя все деточку строит.   – Не все герои легкомысленны, – возразила мама. – Например, Левин.   – Да, Левин, конечно, посерьезней. Да и то его ничего, кроме своего хозяйства, не интересует.   – Видишь ли, – мама медленно подбирала слова, – это были люди своего времени, своего общества…   – Я понимаю. – Миша уже лежал под одеялом, заложив руки под голову. – Это великосветское общество. Но и в «Войне и мире» тоже рисуется великосветское общество. А посмотри, какая разница. Там люди имеют какие-то цели, стремления, сознают свой долг перед обществом, а здесь не поймешь, для чего живут эти люди – например, Вронский, Стива. Вот скажи: ведь человек должен иметь какую-то цель в жизни?   – Конечно, должен, – сказала мама, – но, по-моему, каждый из героев «Анны Карениной» имеет цель. Правда, эти цели сугубо личные: например, личное счастье, жизнь с любимым человеком. Маленькие цели, но всё же цели.   Миша поднялся на локте:   – Какая же это цель, мама! Если так рассуждать, то каждый человек имеет цель. Выходит, у алкоголика тоже есть цель: каждый день пьянствовать. И у нэпмана: деньги копить. Я вовсе не о такой цели говорю.   – А о какой же?   – Ну, как бы тебе сказать… Цель должна быть возвышенной, понимаешь? Благородной.   – Всё же?   – Ну, например, мы вот на днях разговаривали с Константином Алексеевичем. Он сам рассказывал. Раньше он служил только из-за денег. Где больше платят, там и служит. Значит, у него цель не возвышенная. А если он сейчас работает круглые сутки и хочет восстановить фабрику, чтобы у нас в стране было много товаров, – значит, у него цель благородная. Может быть, я привел неудачный пример, но я так понимаю.   – Чем же он виноват? Ведь раньше он не мог ставить себе такой цели. Он работал у капиталиста, и, конечно, ничто, кроме жалованья, его не интересовало.   – Значит, он не должен был работать, – решительно ответил Миша. – Ведь папа не работал на капиталистов.   – Не совсем так, – мама качнула головою, – папе приходилось работать и у капиталистов.   – Это совсем другое дело. Он работал, чтобы заработать на существование. Но ведь не это было главным в его жизни. Ведь он был революционер. И отдал жизнь за революцию. Значит, у него была в жизни самая возвышенная, самая благородная цель.   Они помолчали.   – Знаешь, мама, – сказал Миша, – я себе очень хорошо представляю папу. Мне вот кажется, что он никогда ничего не боялся.   – Да, – сказала мама, – он был очень смелый человек.   – И потом, – продолжал Миша, – мне кажется, что он никогда не думал о себе, о своем благополучии, и самое высшее для него были интересы партии.   Они замолчали. Миша знал, что маме тяжело вспоминать об отце, и он больше не задавал ей вопросов.   Потом мама закрыла книгу, потушила свет и тоже легла в постель, а Миша еще долго лежал с открытыми глазами, всматриваясь в лунные блики, скользившие по комнате.   Разговор с матерью взволновал его. Может быть, только сейчас, когда они говорили о цели в жизни, он впервые отчетливо почувствовал, что детство кончается и он вступает в жизнь.   И, думая о своем будущем, он не хотел никакой другой жизни, кроме такой, какую прожил отец и такие люди, как отец, – люди, отдавшие свою жизнь великому делу революции…

Глава 19Шурка Большой

   На заднем дворе появился Шура Огуреев, или, как его называли ребята, Шурка Большой, самый высокий во дворе мальчик. Он считался великим артистом и состоял членом драмкружка клуба. Клуб этот находился в подвальном помещении первого корпуса и принадлежал домкому

Ребят туда не пускали, кроме Шурки Большого, который по этому поводу очень важничал.   – А, Столбу Верстовичу! – приветствовал его Миша.   Шура бросил на него полный достоинства взгляд:   – Что это у тебя за ребяческие выходки! Я думал, что ты уже вышел из детского возраста.   – Ишь ты, какой серьезный! – сказал Генка. – Где это тебя так выучили? В клубе, что ли?   – Хотя бы в клубе. – Шура сделал многозначительную паузу. – Вам-то хорошо известно, что в клуб пускают только взрослых.   – Подумаешь, какой взрослый нашелся! – сказал Миша. – Вырос, длинный как верста, вот тебя и пускают в клуб.   – Я клубный актив, – важно ответил Шура, – а тебе если завидно, так и скажи.   – Нас в клуб не пускают потому, что мы неорганизованные, – сказал Слава, – а вот, говорят, на Красной Пресне есть отряд юных коммунистов, и они имеют свой клуб.   – Да, есть, – авторитетно подтвердил Шура, – только они называются по-другому, не помню как. Но это для маленьких, а взрослые вступают в комсомол.   Шура намекал на то, что он посещает комсомольскую ячейку фабрики и собирается вступить в комсомол.   – Здорово… – задумчиво произнес Миша. – У ребят – свой отряд!   – Это, наверно, скауты, – сказал Генка. – Ты, Славка, что-нибудь путаешь.   – Нет, я не путаю

Скауты носят синие галстуки, а эти – красные.   – Красные? – переспросил Миша. – Ну, если красные, значит, они за советскую власть. И потом, ведь на Красной Пресне – какие там могут быть скауты! Самый пролетарский район.   – Да, – подтвердил Шура, – они за советскую власть.   – И у них есть свой клуб?   – А как же, – сказал Шура и неуверенно добавил: – У них у каждого есть членский билет.   – Здорово!.. – снова протянул Миша. – Как же я об этом ничего не слыхал? Ты это, Славка, откуда все знаешь?   – Мальчик один в музыкальной школе рассказывал.   – Почему же ты точно все не узнал? Как они называются, где их клуб, кого принимают…   – «Принимают»! – засмеялся Шура. – Думаете, так просто: взял и поступил. Так тебя и приняли!   – Почему же не примут?   – Не так-то просто! – Шура многозначительно покачал головой. – Сначала нужно проявить себя.   – Как это – проявить?   – Ну… вообще, – Шура сделал неопределенный жест, – показать себя… Ну вот как некоторые: работают в клубе, ходят на комсомольские собрания…   – Ладно, Шурка, – перебил его Миша, – не надо уж слишком задаваться! Ты много задаешься, а пользы от тебя никакой.   – То есть как?   – Очень просто. Ты ведь собираешься в комсомол поступить. Ну вот. Комсомольцы на фронте воевали. Теперь на заводах, на фабриках работают. А ты что? Стоишь за кулисами, толпу изображаешь… Ты вот что скажи: хочешь быть режиссером?   – Как это – режиссером? У нас режиссер товарищ Митя Сахаров.   – Он режиссер взрослого драмкружка, а мы организуем детский, тогда всех ребят будут пускать в клуб. Поставим пьесу. Сбор – в пользу голодающих Поволжья. Вот и проявим себя.   – Правильно! – сказал Слава. – Можно еще и музыкальный кружок, потом хоровой, рисовальный.   – Не позволят… – Шура с сомнением покачал головой, но по глазам его было видно, что ему очень хочется быть режиссером.   – Позволят, – настаивал Миша. – Пойдем к товарищу Мите Сахарову. Так, мол, и так: хотим организовать свой драмкружок. Разве он может нам запретить?   – А он вас в шею! – крикнул Борька, собиравший на помойке бутылки.   – Не твое дело! – Генка погрозил ему кулаком. – Торгуй своими ирисками.   – Конечно, – продолжал размышлять Шура, – это неплохо… Но по характеру своего дарования я исполнитель, а не режиссер…   – Ну и прекрасно, – сказал Миша, – раз ты исполнитель, так и будешь исполнять режиссера. Чего тут думать!   – Хорошо, – согласился наконец Шура. – Только уговор: слушаться меня во всем. В искусстве самое главное – дисциплина. Ты, Генка, будешь простаком. Ты, Славка, – героем, ну и, конечно, музыкальное оформление. Мишу предлагаю администратором. – Шурка покровительственно посмотрел на остальных ребят. – Инженю и прочие амплуа я распределю потом, после испытаний.

Глава 32Разговор с мамой

   Миша молча читал. В комнате было тихо. Только жужжала с перерывами швейная машина. Отблески солнца играли на ее металлических частях, на стальном колесе и золотых фирменных эмблемах. Предстоящий разговор был, конечно, неприятен, но мама все равно заговорит, и лучше уж поскорей…   – Где же ты с ним познакомился? – не оборачиваясь, спросила наконец мама.   – На рынке. Он у меня деньги украл.   Мама оставила машину и обернулась к Мише:   – Какие деньги?   – Лотерейные. Я ведь тебе рассказывал… Мы с Шуркой краски покупали.   – Ну, и вернул он тебе деньги?   Миша усмехнулся:   – Еще бы! Я его догнал. Ну конечно, подрались…   – Так и познакомились?   – Так и познакомились.   Мама покачала головой:   – Нечего сказать, красивая картина: на улице дерешься с беспризорниками.   – Никто не видел… Да мы и не дрались, я его так, прижал немного.   – Да… – Мама снова покачала головой. – А зачем ты его сюда привел? Чтобы он и здесь что-нибудь украл?   – Он не украдет.   – Почему ты так думаешь?   – Так думаю.   Снова молчание, равномерный стук машины.   – Ты недовольна? – сказал Миша.   Вместо ответа она спросила:   – Что все-таки побудило тебя привести его сюда?   – Так…   – Жалко стало?   – Почему – жалко? – Миша пожал плечами. – Так просто… Я ему рукава оторвал, надо их пришить.   – Да, конечно… – Она снова завертела машину. Белое полотнище ползло на пол и волнами ложилось возле ножек стула.   – Ты недовольна тем, что я привел его? – снова спросил Миша.   – Я этого не говорю, но… все же малоприятное знакомство. И потом: ты чуть было не предложил ему остаться у нас. Собственно говоря, можно было бы со мной сначала посоветоваться.   – Это верно, – признался Миша, – но жалко его, он ведь опять на улицу пойдет…   – Конечно, жалко… – согласилась мама. – Теперь многие берут на воспитание этих ребят, но… ты сам знаешь, я не имею этой возможности.   – Вот увидишь, скоро беспризорность ликвидируют! – горячо сказал Миша. – Знаешь, сколько детдомов организовали!   – Я знаю, но все же перевоспитать этих детей очень трудно… Они испорчены улицей.   – Знаешь, мама, – сказал Миша, – в Москве есть такой отряд – он называется отряд юных пионеров, – и вот там ребята, все равно, знаешь, как комсомольцы, занимаются с беспризорными и вообще, – он сделал неопределенный жест, – проводят всякую работу. Мы с Генкой и Славкой решили туда поступить. Это на Пантелеевке. В воскресенье мы туда пойдем.   – На Пантелеевке? – переспросила мама. – Но ведь это очень далеко.   – Ну что ж такого. Теперь ведь лето, времени много, будем ходить туда. А когда нам исполнится четырнадцать лет, мы в комсомол поступим.   Мама обернулась и с улыбкой посмотрела на Мишу:   – Ты уже в комсомол собираешься?   – Не сейчас, конечно, сейчас не примут, а потом…   – Ну вот, – вздохнула мама и улыбнулась, – поступишь в комсомол, появятся у тебя дела, а меня, наверно, совсем забросишь.   – Что ты, мама! – Миша тоже улыбнулся. – Разве я тебя заброшу? – Он покраснел и уткнулся в книгу.   Мама замолчала и снова завертела машину.   Миша оторвался от книги и смотрел на мать. Она склонилась над машиной. Туго закрученный узел ее каштановых волос касался зеленой кофточки; кофточка была волнистая, блестящая, аккуратно выглаженная, с гладким воротником.   Миша встал, тихонько подошел к матери, обнял ее за плечи, прижался щекой к ее волосам.   – Ну что? – спросила мама, опустив руки с шитьем на колени.   – Знаешь, мама, что мне кажется?   – Что?   – Только ты честно ответишь: да или нет?   – Хорошо, отвечу.   – Мне кажется… мне кажется, что ты совсем на меня не сердишься за этого беспризорника… Правда? Ну, скажи – правда?   Мама тихонько засмеялась и качнула головой, пытаясь высвободиться из объятий Миши.   – Нет, скажи, мама, – весело крикнул Миша, – скажи!.. И знаешь, что мне еще кажется, знаешь?   – Ну что?   – Мне кажется, что на моем месте ты поступила бы так же. А? Ну скажи, да?   – Да, да! – Она разжала его руки и поправила прическу. – Но все же не води сюда слишком много беспризорных.

Глава 51Таинственные приготовления

   Кончился август. Зябнувшие бульвары плотнее закутывались в яркие ковры опавших листьев. Невидимые нити плыли в воздухе, пропитанном мягким ароматом уходящего лета.   После одного сбора отряда Миша, Генка и Слава вышли из клуба и направились к Новодевичьему монастырю.   В расщелинах высокой монастырской стены гнездились галки. Их громкий крик оглашал пустынное кладбище. Унылая травка на могильных холмиках высохла и пожелтела. Металлические решетки вздрагивали, колеблемые резкими порывами ветра.   – Придется подождать, – сказал Миша.   Друзья уселись на низкой скамейке, опиравшейся на два шатких столбика и совсем припавшей к земле.   – Половину покойников хоронят живыми, – объявил Генка, поглядывая на могилы.   – Почему? – спросил Слава.   – Кажется, что человек умер, а на самом деле он заснул летаргическим сном. В могиле он просыпается. Пойди тогда доказывай, что ты живой.   – Это бывает, но редко, – сказал Миша.   – Наоборот, очень часто, – возразил Генка. – Нужно в покойника пропустить электрический ток, тогда не ошибешься.   – Новая теория доктора медицины Геннадия Петрова! – объявил Миша.   – Прием от двух до четырех, – добавил Слава.   – Смейтесь, смейтесь, – сказал Генка. – Похоронят вас живыми, тогда узнаете. Смейтесь! – Он обиженно умолк, потом нетерпеливо спросил: – Когда они придут?   – Придут, – ответил Миша. – Раз обещали – значит, придут.   – Может быть, все же лучше не затевать этого дела? – сказал Слава, взглянув на ребят.   – А что же? – спросил Миша.   – Можно пойти в милицию и все рассказать.   – С ума сошел! – рассердился Генка. – Чтобы милиции весь клад достался, а мы с носом?   – В милицию мы успеем, – сказал Миша. – Прежде надо все как следует выяснить, а то засмеют нас, и больше ничего… В общем, как решили, так и сделаем.   Из-за монастырской стены показались Лена и Игорь Буш. Они поздоровались с мальчиками и сели рядом на скамейку.   Лена была в демисезонном пальто и яркой косынке. Игорь, в костюме, с галстуком и в модном кепи, имел, как всегда, серьезный вид. Усевшись на скамейке, он посмотрел на часы и пробасил:   – Кажется, не опоздали.   Лена, улыбаясь, оглядела мальчиков:   – Как поживаете?   – Ничего, – ответил за всех Миша. – А вы как?   – Мы тоже ничего. Только недавно вернулись из поездки.   – Где были?   – В разных местах. В Курске были, в Орле, на Кавказе…   – Хорошо на Кавказе! – сказал Генка. – Там урюк растет.   – Положим, урюк там не растет, – заметил Слава.   – Как с нашей просьбой? – спросил Миша.   – Мы всё устроили, – пробасил Игорь.   – Да, – подтвердила Лена, – мы договорились. Можете ее взять

Но зачем она вам нужна? Она вся сломана.   – Резина совершенно негодная, – сказал Игорь.   – Это неважно, – сказал Миша, – мы ее починим.   – Но зачем вам нужна эта тележка? – допытывалась Лена.   – Для одного дела, – уклончиво ответил Миша.   – Знаете, ребята, – сказала вдруг Лена, – я уверена, что вы ищете клад.   Мальчики растерянно вытаращили глаза.   – Почему ты так думаешь? – Миша покраснел.   Она рассмеялась:   – Глядя на вас, это очень легко отгадать.   – Почему?   – Вы хотите знать почему?   – Да, хотим знать почему.   – Потому что у людей, которые ищут клад, бывает ужасно глупый вид.   – Вот и не угадала, – сказал Генка, – никакого клада мы не ищем. Сама понимаешь: уж кто-кто, а я такими пустяками ведь не стану заниматься.   – Ладно, – сказал Миша, – шутки в сторону

Когда мы можем взять тележку и сколько мы должны за нее заплатить?   – Можете взять ее в любое время, – сказала Лена, – а платить ничего не надо. Она цирку больше не нужна.   – Списана по бухгалтерии, – солидно добавил Игорь. Он встал, посмотрел на часы: – Лена, нам пора.   Мальчики проводили Бушей к трамваю. Возле остановки притопывал ногами, потирая зябнущие руки, лоточник. Его фуражка с золотой надписью «Моссельпром» была надвинута на самые уши, и завитушка, идущая от последней буквы, согнулась пополам. Мальчики купили «Прозрачных», угостили ими Бушей. Потом Лена и Игорь уехали. Друзья по Большой Царицынской, через Девичье поле, отправились домой.

Глава 74Вступление

   Машина мчалась по Ярославскому шоссе в направлении Москвы. На заднем сиденье развалились Миша, Генка и Слава. Свиридов и моряк остались у Терентьевой, а ребят отправили, потому что они торопились в школу на торжественное заседание, посвященное пятилетию Красной Армии.   Генка откинулся на мягкую спинку и сказал:   – Люблю на легковых машинах ездить!   – Привычка, – заметил Миша.   – Все ж таки он вредный старикашка, – снова сказал Генка.   – Кто?   – Поликарп Терентьев.   – Почему?   – Не мог в тайник немного наличными подбросить…   – Вот-вот, – засмеялся Миша, – ты еще о нитках поговори…   – При чем тут нитки! Думаешь, я тогда не знал, что у них в складе оружие? Отлично знал. Только я нарочно о нитках говорил… для конспирации. Честное слово, для конспирации. А про Никитского я сразу понял, что это шпион. Вот увидите: в конце концов он признается, что взорвал «Императрицу Марию».   – А здорово, – сказал Миша, – Никитский еще в Пушкине прятался, а Свиридов уже все знал, так что все равно бы он на границе попался.   – Миша, – сказал Слава, – а письмо?   – Ах да! – спохватился Миша.   Он вынул из кармана письмо, которое только что вручил им Свиридов. На конверте крупным, четким почерком было написано: «Михаилу Полякову и Геннадию Петрову. Лично».   – Видал? – Генка ехидно посмотрел на Славу. – Тебя здесь и в помине нет…   Миша вскрыл письмо и вслух прочел:   …Машина въехала в город. Сквозь ветровое стекло виднелась Сухарева башня.   – Опоздали мы на собрание, – сказал Миша.   – Может быть, вовсе не идти? – предложил Слава. – Очень интересно смотреть, как другим будут комсомольские билеты вручать.   – Именно поэтому мы и должны прийти на собрание, – сказал Миша, – а то еще больше засмеют.   – Приехали, – объявил шофер.   Мальчики вылезли из машины и вошли в школу. Собрание уже началось. На лестнице было тихо и пусто, только тетя Броша сидела у раздевалки и вязала чулок.   – Не велено пускать, – сказала она, – чтобы не опаздывали.   – Ну, Брошечка, – попросил Миша, – ради праздника.   – Разве уж ради праздника, – сказала тетя Броша и приняла их одежду.   Мальчики поднялись по лестнице, тихо вошли в переполненный ребятами зал и стали у дверей.   В глубине зала виднелся стол президиума, стоявший на возвышении и покрытый красной материей.   На стене, над широкими окнами, висело красное полотнище с лозунгом: «Пусть господствующие классы дрожат перед коммунистической революцией. Пролетариям нечего в ней терять, кроме своих цепей, приобретут же они целый мир». Миша едва разобрал эти слова. Бесцветный диск февральского солнца блестел в окнах нестерпимым блеском, яркие его лучи кололи глаза.   Коля Севостьянов кончал доклад. Он закрыл блокнот и сказал:   – Товарищи! Этот день для нас тем более торжествен, что сегодня решением бюро Хамовнического районного комитета РКСМ принята в комсомол первая группа лучших пионеров нашего отряда, а именно…   Приятели покраснели. Генка и Слава стояли потупившись, а Миша не отрываясь, до боли в глазах, смотрел через окно на солнце, и весь горизонт казался ему покрытым тысячью маленьких блестящих дисков.   – …а именно, – продолжал Коля и снова открыл блокнот: – Воронина Маргарита, Круглова Зинаида, Огуреев Александр, Эльдаров Святослав, Поляков Михаил, Петров Геннадий…   Что такое? Не ослышались ли они? Приятели посмотрели друг на друга, и… Генка в порыве восторга стукнул Славу по спине. Слава хотел дать ему сдачи, но сидевшая неподалеку Александра Сергеевна угрожающе подняла палец, и Слава ограничился тем, что толкнул Генку ногой.   Потом все встали и запели «Интернационал». Миша выводил его звонким, неожиданно дрогнувшим голосом.   Блестящий диск за окном разгорался все ярче и ярче. Сияние его ширилось и охватывало весь горизонт с очертаниями домов, крыш, колоколен, кремлевских башен.   Миша все смотрел на этот диск. И перед глазами его стояли эшелон, красноармейцы, Полевой в серой солдатской шинели и мускулистый рабочий, разбивающий тяжелым молотом цепи, опутывающие земной шар.
    Москва   1946–1948

Дополнительная информация

Увлекательный сюжет и реалистичные персонажи — не единственные достоинства повести-романа. Анатолий Рыбаков, практически классик советской литературы, написал частично автобиографическое произведение. По крайней мере, Миша Поляков — это и есть сам автор, который также прожил весьма бурную и интересную жизнь.

По сути, приключенческая повесть является иллюстрацией к истории Советского Союза 1920-х годов. Писатель рассказывает о том, как менялась страна, как создавались первые пионерские отряды, с какими трудностями сталкивались комсомольцы той эпохи.

Неважно, будет ли это описание для читательского дневника или полноценное сочинение, стоит обратить внимание. Так, первая же глава переносит читателей в вымышленный город Ревск, что на Украине. Прототипом его был вполне реальный Сновск Черниговской губернии, откуда была родом мать Анатолия Рыбакова

В 1921 году он и в самом деле приехал туда на каникулы — и колоритный украинский базар, рогатки и драки с местными мальчишками и в самом деле взяты из воспоминаний писателя, хотя, конечно, ему пришлось их править, чтобы вписать в сюжет. Позже этот же город, только уже под настоящим названием Сновск, появится в другом его сочинении — «Тяжелая вода» (это первый советский роман о холокосте).

Прототипом его был вполне реальный Сновск Черниговской губернии, откуда была родом мать Анатолия Рыбакова. В 1921 году он и в самом деле приехал туда на каникулы — и колоритный украинский базар, рогатки и драки с местными мальчишками и в самом деле взяты из воспоминаний писателя, хотя, конечно, ему пришлось их править, чтобы вписать в сюжет. Позже этот же город, только уже под настоящим названием Сновск, появится в другом его сочинении — «Тяжелая вода» (это первый советский роман о холокосте).

Те, кто внимательно прочитают текст романа, наверняка заметят еще одну интересную параллель — на этот раз с книгой Вениамина Каверина «Два капитана». Только если у Каверина речь идет об экспедиции, опередившей свое время, то здесь о некоем оружейнике елизаветинских времен Поликарпе Терентьеве, который у себя в поместье пытался заниматься постройкой водолазного колокола для подъема затонувшего корабля. И это еще один проект русского ученого, недооцененный современниками. Эта параллель не является полным плагиатом. Просто обе книге были написаны в разгар идеологической кампании, при которой в Советском Союзе пропагандировали достижения именно отечественной науки.

Еще одна сюжетная линия

Кстати, в книге есть еще одна сюжетная линия, связанная именно с идеологией — ее автору буквально пришлось написать. Много времени уделяется тому, как ребята создавали свой пионерский отряд. Все дело в том, что в конце 1940-х — начале 1950-х годов работа пионерской организации стала во многом формальной. И правительство через книги пыталось популяризовать пионерское движение, были также рекомендации по организации работы отрядов с:

• совместным чтением;
• проведением экскурсий;
• постановкой школьных спектаклей;
• походами на природу и т. д.

И еще — к написанию книги Анатолий Рыбаков подошел очень серьезно. Взрыв на линкоре «Императрица Мария» действительно имел место в Первую мировую войну. К этой загадочной истории обращались и другие авторы, например, Борис Акунин.

Что касается упомянутого в романе английского судна «Черный принц», то оно затонуло в период крымской войны, в 1854 году, в районе Балаклавы. В 1920-е годы его действительно пытались поднять, эта тема была очень актуальна, ее широко освещали в прессе. Видимо, сам автор в юности следил за развитием событий, и они отложились в его памяти. Так же, как и вышедшая в 1930-е годы книга Михаила Зощенко, в которой доказывалось, что золота на «Черном принце не было». Что бы там ни собиралось делать советское правительство, а обломки судна были обнаружены только в 2010 году. Впрочем, Рыбаков этого знать не мог, а история получилась очень впечатляющей и без таких подробностей.

И главная мысль этого произведения, которую автор высказывает словами своего героя Сергея Полевого, заключается в том, что нужно стремиться к справедливости, жить не только для себя, но и для других, быть честным и великодушным. А еще — что истинная дружба преодолевает все преграды. И что только объединив усилия, можно бороться с подлостью и жестокостью в этом несовершенном, но таком прекрасном мире. Что ж, времена меняются, уходит в прошлое старая идеология, но с этим сложно не согласиться, эти принципы остаются актуальными и сегодня.

Сюжет

Обложка повести Анатолия Рыбакова «Кортик». Москва, 1959 год

Весь сюжет — это история поиска и расшифровки загадки морского кортика: эту реликвию главный (автобиографический) герой Миша Поляков получает из рук своего знакомца — крас­ного командира Полевого. На вложенный в кор­тик стержень нанесен шифр, а ключ от шифра находится в ножнах: их на про­­­­тя­жении всего действия повести разыскивают ребята. Разгадав слож­ный шифр кортика, его обладатель получит указания о местонахождении тай­ника. Значе­ние этой загадки усложняется тем, что при попытке украсть кортик был убит его последний владелец, морской офицер Владимир Те­ренть­ев, а ко­рабль «Импе­ратрица Мария», на ко­то­ром он служил, именно в этот момент загадоч­ным образом взорвался и уто­нул.

Мастером, изготовившим кортик, был Поликарп Иванович Терентьев — со­гласно придуманной Рыбако­вым легенде, «выдающийся оружейный мастер времен Анны Иоанновны и Елизаветы Петровны», «создатель первой кон­струкции водолазного прибора» и предок последнего владельца кортика, Владимира Терентьева. Главный отрицательный герой повести, убийца Терентьева и временный обладатель ножен бывший морской офицер Ни­китский, считает, что в тай­нике находятся сокровища — и жестоко заблуждается.